~6 мин чтения
Иисус сказал Апостолам Своим: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня.
Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее. Кто принимает вас, принимает Меня; а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня. Кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей.
Мф 10, 37-42
Есть один вид молитвы, который мы произносим чаще, чем «Отче наш», хотя никогда не складываем для нее руки. Она звучит так: «только не это». Только бы с ним ничего не случилось. Только бы это не закончилось. Только бы не потерять.
Мы произносим ее, провожая ребенка в школу и глядя вслед его маленькой фигуре с огромным рюкзаком. Мы произносим ее ночью, проверяя дыхание спящего — не свое, чужое, то самое дыхание, без звука которого вдруг становится нечем дышать самому. Мы произносим ее, когда поднимаем телефон, чтобы написать: «ты как, все в порядке?», — хотя час назад все было в полном порядке, просто стало слишком тихо.
Это не суеверие, не слабость веры. Это просто любовь, обнаружившая собственную уязвимость.
И вот тут наступает воскресенье, когда Евангелие говорит вещь, от которой в первую секунду хочется отвернуться:
«Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня… Сберегший душу свою потеряет ее» (Мф 10, 37.39).
Прочитанное наспех, это звучит как требование отказаться от любимых. Как будто Христос становится в очередь тех, кто претендует на наше сердце: рядом с мужем, с дочерью, со старым отцом в больничной палате, и говорит: «Меня — вперед». Как будто любовь — это пирог, и Бог требует себе самый большой кусок.
Но если Христос действительно требует просто любить Его больше всех остальных, тогда трудно объяснить, почему уже в следующих строках Он говорит не об отказе, а о принятии. Не о том, что нужно отнять у одних, чтобы отдать Ему, а о чаше холодной воды. О пророке, которого принимают. О малых, принимая которых человек принимает Самого Бога. Все это удивительно не похоже на борьбу за ограниченный ресурс. Словно любовь ко Христу не вытесняет никакую другую любовь, а делает ее глубже.
Не количество любви. Ее фундамент.
Святой Августин когда-то нашел для этого формулу, которая с тех пор так и не устарела: ordo amoris — порядок любви. Не что мы любим, а на что мы свою любовь опираем. Можно любить отца, мать, ребенка, и при этом превратить эту любовь в первое начало и последнее основание, на которых держится весь наш внутренний мир. И вот тогда, не от избытка чувства, а от перегрузки фундамента, начинается странная вещь: мы начинаем бояться.
Бояться по-настоящему. Не той здравой тревогой, которая бережет ребенка от машин на проезжей части, а тем глухим, тягучим страхом, который будит по ночам и спрашивает: а что, если. Что, если его не станет. Что, если она уйдет. Что, если я не успею.
Этот страх — не наказание за то, что мы любим слишком сильно. Этот страх — симптом того, что нечто конечное было поставлено туда, где может стоять только Бесконечное. Семья не становится идолом, потому что мы плохие. Она просто оказывается на месте, для которого не она создана.
И вот здесь Христос произносит Свое «более, нежели Меня». Не как ревнивый соперник, а как архитектор, который указывает на перегруженную стену и говорит: вот здесь нужна опора понадежнее, иначе рухнет все, включая то, что ты так боишься потерять.
Когда мы живем так, словно все зависит от того, насколько крепко мы сумеем удержать любимых, Павел вдруг произносит почти невозможные слова:
«Все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились» (Рим 6, 3).
Самая страшная потеря — смерть — уже не впереди. Во Христе мы уже прошли через нее. Это не призыв «умри для себя, постарайся». Это констатация факта. Уже случившегося. В крещении потеря уже произошла. Уже была вода. Уже было погружение. Уже умер тот человек, который пытался удержать жизнь собственными руками — и пережил воскресение. Мы не должны заново каждый день искать силы, чтобы отпускать. Мы уже получили эту благодать. Вопрос только, согласны ли мы жить исходя из этого внутреннего источника.
И вот тогда «потерять, чтобы обрести» перестает быть угрозой и становится описанием уже подаренной нам структуры жизни. Зерно уже было брошено в землю. Вопрос не «бросать или не бросать», а готовы ли мы заметить, что колос уже взошел.
Что же тогда делать с тем дыханием, которое мы слушаем по ночам?
Не переставать любить. Ни в коем случае не переставать любить.
Но, может быть, перестать требовать у этой любви того, что только Бог может дать, — гарантии. Семья не идол, но и не сейф. Она — то самое место, удивительно похожее на Евангелие, где мы каждый день учимся одной и той же малой смерти: отпустить контроль, остаться уязвимым, любить, не имея в руках расписки о возврате.
Сонамитянка из первого чтения сделала для пророка горницу — постель, стол, светильник, без всякой гарантии, что это вообще будет иметь смысл. И ей дали обещание сына. Не потому, что она была хитра в расчетах, а потому, что ее гостеприимство было свободно от попыток что-то удержать.
Поэтому стоит сказать в полный голос, без всякой оговорки и без всякого «но»:
Бог не отнимает у нас тех, кого мы любим. Он не стоит в очереди за местом в нашем сердце. Он стоит под этим сердцем как Тот, Кто единственный способен удержать его, когда оно само не выдерживает собственной любви. Именно потому, что Христос воскрес, и смерть больше не имеет над Ним власти, все наши малые смерти, все наше «отпустить», все наше «только не это» получает наконец несокрушимую опору.
Можно перестать молиться «только не допусти, чтобы я это потерял».
Можно начать молиться иначе: «Господи, удержи в Своих руках то, что я не способен удержать сам».
Автор: Михаил Ткалич SJ
Фото: Pavel Danilyuk / Pexels
