~9 мин чтения
В то время:
Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа, сестра ее. Мария же, которой брат Лазарь был болен, была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими. Сестры послали сказать Ему: Господи! вот, кого Ты любишь, болен.
Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий. Иисус же любил Марфу, и сестру ее, и Лазаря. Когда же услышал, что он болен, то пробыл два дня на том месте, где находился.
После этого сказал ученикам: пойдем опять в Иудею. Ученики сказали Ему: Равви! давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда? Иисус отвечал: не двенадцать ли часов во дне? кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего; а кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним.
Сказав это, говорит им потом: Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его. Ученики Его сказали: Господи! если уснул, то выздоровеет. Иисус говорил о смерти его, а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном.
Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер; и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдем к нему. Тогда Фома, иначе называемый Близнец, сказал ученикам: пойдем и мы умрем с ним.
Иисус, придя, нашел, что он уже четыре дня в гробе. Вифания же была близ Иерусалима, стадиях в пятнадцати. И многие из Иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их.
Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог.
Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала Ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему? Она говорит Ему: так, Господи! я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир.
Сказав это, пошла и позвала тайно Марию, сестру свою, говоря: Учитель здесь и зовет тебя. Она, как скоро услышала, поспешно встала и пошла к Нему.
Иисус еще не входил в селение, но был на том месте, где встретила Его Марфа. Иудеи, которые были с нею в доме и утешали ее, видя, что Мария поспешно встала и вышла, пошли за нею, полагая, что она пошла на гроб — плакать там. Мария же, придя туда, где был Иисус, и увидев Его, пала к ногам Его и сказала Ему: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.
Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился и сказал: где вы положили его? Говорят Ему: Господи! пойди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда Иудеи говорили: смотри, как Он любил его. А некоторые из них сказали: не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер?
Иисус же, опять скорбя внутренно, приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе. Иисус говорит ей: не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?
Итак отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня.
Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! выходи. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет. Тогда многие из Иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в Него.
Ин 11, 1-45
Есть грех, который современный человек почти не исповедует. Не потому, что его нет, а потому, что он кажется слишком разумным, чтобы быть грехом. Его формула проста: «слишком поздно».
Слишком поздно менять работу.
Слишком поздно говорить правду.
Слишком поздно возвращаться к Богу.
Слишком поздно спасать отношения.
Слишком поздно начинать сначала.
Мы не говорим это в исповедальне. Мы говорим это в себе — тихо, уверенно, с той особой интонацией зрелости, которая на деле является лишь хорошо выученным отчаянием.
Впрочем, современность любит представлять это иначе. Она говорит не «слишком поздно», а «надо двигаться дальше», «не застревать», «жить дальше». И мы киваем, потому что это звучит здраво, почти терапевтично. Но за этой мягкой лексикой часто скрывается то же самое решение: не открывать то, что уже закрыто.
Мы живем в культуре, которая умеет начинать. Но плохо умеет возвращаться.
Мы охотно говорим о росте, но избегаем покаяния.
Мы легко отпускаем, но редко воскресаем.
И, возможно, именно поэтому Евангелие этого воскресенья звучит так неловко. Оно не предлагает ни движения вперед, ни психологического принятия. Оно ведет нас к гробу. Причем не к только что закрытому, а к тому, о котором уже сказано: «четыре дня».
Это важная деталь. Четыре дня — это не трагедия. Это уже порядок.
Слезы утихают. Люди приходят и уходят. Речь становится спокойнее. Жизнь начинает возвращаться в свою колею. Гроб становится частью пейзажа.
И вот именно в этот момент появляется Христос.
Не тогда, когда еще можно было что-то исправить.
Не тогда, когда еще можно было надеяться на чудо «вовремя».
А тогда, когда все уже произошло так, как не должно было.
И Марфа говорит Ему то, что, возможно, каждый верующий хотя бы раз говорил внутри себя: «Господи, если бы Ты был здесь…»
Это не отказ от веры. Это ее перелом.
До этого момента вера говорит: «Бог поможет». После — она говорит: «Он не помог».
И вот здесь начинается нечто более редкое и более ценное: вера после разочарования.
Современная духовность, надо признать, не очень любит этот жанр. Она предпочитает вдохновение, ясность, «ощущение присутствия». Даже страдание в ней должно быть осмысленным, почти эстетичным. Но в Вифании нет эстетики. Там есть запоздание, запах, камень и слова, которые не вписываются ни в один молитвенник.
«Господи… уже смердит».
Это, пожалуй, самая честная реплика в Евангелии. И именно она становится точкой, где вера либо умирает окончательно, либо меняется.
Потому что до этого момента человек еще может надеяться на Бога как на Того, Кто предотвращает. После он может встретить Его только как Того, Кто воскрешает.
Разница между этими двумя образами — не просто богословская тонкость. Это разница между религией комфорта и верой Пасхи.
Религия комфорта говорит: Бог должен прийти вовремя. Вера Пасхи говорит: Бог может прийти тогда, когда уже поздно — и именно тогда явить Себя.
Мы, конечно, предпочли бы первое. Мы хотим Бога, который вмешивается до того, как все рушится. Мы молимся именно об этом.
И когда этого не происходит, мы оказываемся перед странным искушением: не отвергнуть Бога, а просто перестать пускать Его туда, где уже ничего не исправить.
Это и есть зрелая форма неверия.
Не громкое отрицание, а тихое разграничение:
сюда — можно,
а сюда — уже нет.
Именно в этом месте Евангелие делает то, что можно назвать богословским скандалом. Христос не утешает Марфу. Не объясняет. Не оправдывается. Он дает команду:
«Отнимите камень».
Это, возможно, самый трудный момент веры.
Потому что вера здесь — не согласие с истиной.
А согласие открыть то, что ты уже решил не открывать.
Заметим: камень отодвигает не Христос.
Он мог бы.
Но Он поручает это людям.
Как будто говорит:
Я приду туда, где все умерло.
Но ты должен перестать защищать эту смерть.
И вот здесь мы возвращаемся к тому, с чего начали.
К этой тихой, почти уважительной формуле: «слишком поздно».
Что если это не констатация факта, а решение?
Что если «слишком поздно» — это не предел реальности, а предел нашей готовности впустить Бога?
Мы говорим:
– слишком поздно для этих отношений,
– слишком поздно для этой молитвы,
– слишком поздно для этого сердца.
А Евангелие отвечает не аргументом, а Личностью:
«Я есмь воскресение и жизнь».
Не «я исправлю».
Не «я верну как было».
А — «я есть».
То есть вопрос не в том, можно ли это восстановить.
Вопрос в том, может ли Он войти туда, где мы уже не видим смысла входить.
И, может быть, именно здесь стоит заново услышать слова Марфы — но уже иначе.
Не как упрек, а как начало настоящей молитвы.
«Господи, если бы Ты был здесь…»
Потому что, вопреки всей нашей внутренней логике,
Он именно здесь и появляется.
Не раньше.
Не вовремя.
А тогда, когда мы, наконец, перестаем ждать от Него удобства —
и начинаем нуждаться в Нем Самом.
И тогда, возможно, слово «поздно» теряет свою окончательность.
Оно становится не приговором, а порогом.
Порогом, за которым
впервые начинается
не ремонт жизни —
а ее воскресение.
Автор: Михаил Ткалич SJ
Изображение: Abdullah Elgumus / Pexels
