~5 мин чтения
Иисус взял Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних. И преобразился пред ними: и просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет. И вот, явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие.
При сем Петр сказал Иисусу: Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии.
Когда он еще говорил, се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте. И, услышав, ученики пали на лица свои, и очень испугались.
Но Иисус, приступив, коснулся их и сказал: встаньте и не бойтесь. Возведя же очи свои, они никого не увидели, кроме одного Иисуса.
И когда сходили они с горы, Иисус запретил им, говоря: никому не сказывайте о сем видении, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых.
Мф 17, 1-9
Есть такой жанр разговора, который ведут реставраторы, — тихий, почти интимный. Они говорят о картине не как о предмете, а как о существе, которое долго болело и теперь, наконец, дышит. «Посмотрите, — говорит реставратор, и подносит лампу к углу холста, где только что был бурый мрак, — вот рука. Вот складка ткани. Это было здесь все время».
Все время.
Я думал об этом, читая на этой неделе евангельский рассказ о Преображении. Иисус выходит на вершину горы с тремя учениками, и вдруг «просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет». Богословы называют это christophania, явлением истинной природы. Но меня всегда занимал один вопрос: а куда этот свет делся потом? Он же был там всегда. Фавор ничего не добавил к Иисусу. Фавор просто на мгновение убрал то, что мешало видеть.
Реставрация, а не создание заново.
Мы живем в эпоху самосозидания. Язык эпохи — это язык строительства: «работа над собой», «личностный рост», «прокачка», «версия 2.0». Подразумевается, что исходный материал — так себе, и его нужно переплавить во что-то принципиально иное. Великий Пост в этой логике легко превращается в религиозный вариант той же программы: шесть недель духовного фитнеса, после которого ты выйдешь на Пасху обновленным и заслуженно торжествующим.
Павел в сегодняшнем послании к Тимофею тихо, но твердо эту логику разрушает. Благодать, пишет он, дана нам «прежде вековых времен» — pro chronōn aiōniōn. До времени. До рождения. До первого поступка, первого греха, первой исповеди. Бог не ждал, пока мы станем достойны. Он вложил в нас свет раньше, чем мы вообще появились на свет.
Это не повод для самодовольства. Это повод для изумления.
Вспомните Авраама. Семьдесят пять лет — почтенный возраст, когда человек, казалось бы, уже знает о себе все. Дом, земля, имя, история. И вдруг голос: «Уйди из земли твоей». Без объяснений маршрута. Только — обещание. И Авраам идет. Писание не тратит ни строчки на его колебания. Просто: «И пошел Аврам, как сказал ему Господь».
Что он нес с собой, уходя? Не добродетели: он еще успеет солгать, испугаться, усомниться. Он нес обещание. Которое не он заработал, которое ему дали.
Именно это и делает его отцом верующих. Не безупречность, а способность довериться тому, что в тебя вложено прежде, чем ты это понял.
Реставраторы знают: самое опасное в их работе — нетерпение. Можно снять копоть слишком резко и повредить то, что под ней. Работа требует размеренности, внимания, почти нежности. Слой за слоем. И каждый слой — это не враг, это просто время. Годы, которые легли поверх.
Великий Пост устроен так же. Сорок дней — не срок для производства нового человека. Срок для медленного снятия слоев с того, кто уже написан. Страх — слой. Привычка к равнодушию — слой. Убежденность в собственной заурядности — особенно плотный слой, въевшийся.
А под ними — белое. То самое, крещальное. «Одежды сделались белыми, как свет» — и Бенедикт XVI не случайно замечал, что это те же белые одежды неофита, выходящего из купели. Не метафора. Сакраментальный факт.
Ученики на горе упали от страха. Встреча с настоящим — она всегда немного невыносима. Красота в полную силу, любовь без купюр, святость без фильтра — это не уют. Это требование.
Но Иисус подходит и касается их. И произносит слово, которое по-гречески звучит как будущая Пасха, произнесенная авансом: egerthete — «встаньте», буквально — «воскресните». Тот же глагол, что и в рассказах о Воскресении. Он говорит им слово Пасхи, пока они еще лежат на земле, пока еще ничего не случилось, пока крест еще впереди.
Потому что свет в них уже есть.
Великий Пост — это не зарабатывание Пасхи. Это медленное, доверчивое движение навстречу тому, что в тебе давно написано, давно дано, давно, прежде всякого времени, выбрано.
Небесный Реставратор подносит лампу. Смотрит. И говорит тихо:
«Это было здесь все время».
Автор: Михаил Ткалич SJ
Изображение: Grand Canyon National Park / Flickr
