~9 мин чтения

Услышав же Иисус, что Иоанн отдан под стражу, удалился в Галилею. И, оставив Назарет, пришел и поселился в Капернауме приморском, в пределах Завулоновых и Неффалимовых, да сбудется сказанное через пророка Исаию, который говорит:

«земля Завулонова и земля Неффалимова,
на пути приморском, за Иорданом,
Галилея языческая,
народ, сидящий во тьме,
увидел свет великий
и сидящим в стране и тени смертной
воссиял свет».

С того времени Иисус начал проповедовать и говорить: покайтесь; ибо приблизилось Царство Небесное.

Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы. И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.

Оттуда, идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, в лодке с Зеведеем, отцом их, починивающих сети свои, и призвал их. И они тотчас, оставив лодку и отца своего, последовали за Ним.

И ходил Иисус по всей Галилее, уча в синагогах их, и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях.

Мф 4, 12-23

I

Когда пророк Исайя обещает «свет великий» народу, сидящему во тьме, наше воображение немедленно рисует сцену достойную Сесила Б. Демилля. Небо разверзается. Лучи пронзают облака. Хоры ангелов. Золотые трубы. Может быть, легкий туман для атмосферы и замедленная съемка для драматического эффекта.

Мы не можем иначе. Наше религиозное воображение было сформировано — или деформировано — веками барочных алтарей, где святые зачастую купаются в потоках небесного света, словно в луче прожектора на премьере в Каннах. Добавьте к этому столетие кино: от демиллевских «Десяти заповедей» с их грандиозными небесными знаками до «Страстей Христовых», где свет работает уже по-караваджистски — резко, фактурно, почти физически.

Мы ждем зрелищ. Мы натренированы ждать зрелищ.

И вот Матфей, с его характерной лаконичностью, разрушает наши ожидания одним абзацем.

Иисус приходит в Галилею — не в сиянии славы, а как странник, сподвигнутый арестом Иоанна Крестителя. Он поселяется в Капернауме, где пахнет не ладаном, а вяленой рыбой. И там, на берегу озера, в совершенно банальный рабочий день, Он открывает рот и говорит: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное».

Вот и весь свет. Голос. Слова. Приглашение.

Никакой небесной пиротехники.

II

В начале 1900-х Джеймс Джойс ввел в литературный обиход понятие «эпифания» — не в богословском смысле праздника Богоявления, а как момент внезапного откровения в самом обыденном. Герой идет по улице Дублина, видит девушку на ступеньках, слышит случайную фразу в разговоре незнакомцев — и вдруг нечто открывается. Истина. Красота. Смысл. Но не через грандиозное событие, а через трещину в поверхности банального.

Джойсовская эпифания была секуляризацией христианского опыта, но она указывала на что-то существенное: божественное не обязано быть громким. Оно может прийти как шепот. Как взгляд. Как тихое узнавание.

Матфей, кажется, понимал это за две тысячи лет до Джойса.

Когда Иисус зовет рыбаков: «Идите за Мною», — там нет ничего, кроме голоса. Петр и Андрей чинят сети. Руки в соли и чешуе. Солнце клонится к закату. Обычный вечер после обычного дня. И вдруг — этот голос. Не громкий. Не повелительный в императорском смысле. Просто: «Идите».

И они идут.

Что произошло? Где чудо?

Чудо было не в том, что они увидели, а в том, что они услышали. В этом голосе было что-то — не сила принуждения, а сила узнавания. Как если бы кто-то позвал тебя по имени, которое ты сам не знал, но которое всегда было твоим.

Симона Вейль писала о «неявном присутствии» Бога — о том, что божественное чаще всего открывается не в триумфе, а в отсутствии, в пустоте, в тишине, где можно наконец расслышать то, что всегда говорилось. «Бог может быть присутствующим в творении только в форме отсутствия», — говорила она, и это был не мистический парадокс ради красного словца, а точное феноменологическое описание.

Свет, который обещал Исайя, пришел. Но он не ослепил. Он осветил.

III

Есть разница — и она фундаментальна — между светом, который ослепляет, и светом, который позволяет видеть.

Первый — это свет допроса, прожектор в лицо, который уничтожает все, кроме самого себя. Ты не видишь ничего, кроме ослепительного пятна. Ты лишен выбора: свет принудил тебя признать его.

Второй — это свет утра, который входит в комнату тихо, постепенно, позволяя тебе различить контуры мебели, увидеть лицо любимого человека на подушке рядом, заметить пыль в воздухе — весь мир в его конкретности и хрупкости.

Свет прожектора требует капитуляции: он хочет быть доказательством. Свет рассвета ничего не доказывает — он просто приходит, и в нем становятся видны вещи такими, какие они есть. 

Бог Евангелия приходит как второй свет: не как вспышка, отменяющая свободу, а как рассвет, который дает увидеть реальность и принять решение. Он не требует капитуляции перед непреодолимой силой. Он предлагает встречу. Отношение. Выбор.

Когда Хайдеггер писал о языке, который «говорит» (Die Sprache spricht), а не просто передает информацию, он указывал на нечто близкое к евангельскому опыту Слова. Есть слова, которые сообщают факты: «Сегодня снег», «Курс доллара вырос». А есть слова, которые открывают мир: «Я люблю тебя», «Прости меня», «Иди за Мною». Эти слова не описывают реальность — они создают ее. Они вторгаются. Они требуют ответа.

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» — это не информационное сообщение. Это событие. Слово, которое делает то, что говорит. Оно не рассказывает о свете — оно есть свет.

И именно потому, что оно не принуждает, оно требует от тебя всего. Ослепительное видение снимает с тебя ответственность: ты повержен, ты не можешь не признать. А тихий голос оставляет тебя свободным. Ты можешь не услышать. Можешь притвориться, что не расслышал. Можешь продолжить чинить сети.

А можешь встать и пойти.

IV

Левинас говорил о лице Другого — не как об объекте восприятия, а как о призыве, который предшествует всякому пониманию. Ты видишь лицо нищего, и прежде, чем успеваешь подумать, оно уже обратилось к тебе: «Не убий меня своим равнодушием». Лицо говорит до слов. Оно требует, не аргументируя. Оно ранит твою самодостаточность одним своим присутствием.

Евангелие полно таких лиц. Иисус не произносит длинных речей, когда зовет учеников. Он просто смотрит. И в этом взгляде — все. Петр видит лицо, которое видит его — не его репутацию, не его грехи, не его статус рыбака, а его самого, того, кем он мог бы быть, того, кем он призван быть.

Это и есть свет, который не ослепляет. Свет, который открывает тебя тебе самому.

V

Мы живем в эпоху, которая утратила способность к тихому. Наши города залиты неоновым светом 24/7. Наши экраны светятся в темноте спален. Наши уведомления мигают, требуя внимания. Мы боимся тишины, потому что в тишине мы остаемся наедине с собой, а это невыносимо.

Церковь, и это нужно признать честно, часто поддается этому искушению. Порой мы строим богослужения как шоу. Мы хотим впечатлить. Мы думаем, что, если не будет визуального эффекта, молодежь не придет. Или превращаем Евангелие в TED Talk с хорошими слайдами.

Но Матфей напоминает нам: Бог начал не с шоу. Он начал с голоса на берегу озера.

Не потому, что Он не мог устроить фейерверк. Он мог. Он создал звезды, в конце концов. Но Он выбрал иначе. Потому что фейерверк впечатляет, но не преображает. Он захватывает внимание, но не требует свободы. Он говорит: «Смотри на меня», а не «Иди за Мною».

А вера — это не зрелище. Это отношение. Это слышание голоса, который зовет тебя по имени, и решение — каждый день заново — встать и идти.

VI

Когда я читаю у Матфея это странное, почти раздражающее безразличие к чудесам — «и исцелял Он всякую болезнь», как будто мимоходом, почти в сноске, — я слышу что-то важное.

Чудеса случаются. Они не выдуманы. Но они не главное.

Главное — это Слово. Голос. Присутствие.

Исайя обещал свет. И свет пришел. Но не как космическая катастрофа, не как небесная инвазия. Он пришел как человек, который говорит с тобой. Который смотрит на тебя. Который знает твое имя.

А это — если ты готов услышать — гораздо страшнее и гораздо прекраснее любого чуда.

Потому что чудо можно наблюдать со стороны. Можно сфотографировать. Можно выложить в соцсетях. Можно верить в него, как веришь в документальный факт.

А голос, который зовет тебя, нельзя наблюдать со стороны. Он требует от тебя ответа. Он делает тебя соучастником. Он вручает тебе твою свободу и вместе с ней — твою ответственность.

VII

В конце концов, может быть, проблема не в том, что мы не видим чудес. Может быть, проблема в том, что мы не умеем видеть свет.

Мы ждем зрелищ, потому что зрелища не требует от нас преображения. Они требуют только зрительского билета.

А свет Евангелия требует другого. Он приходит тихо, как утро. Он не штурмует твои глаза. Он просто начинает светить, и ты постепенно понимаешь, что можешь видеть. Что комната, в которой ты всю жизнь жил в полутьме, полна вещей, которых ты не замечал. Что у лиц людей, которых ты знаешь, есть выражения, которых ты не различал. Что ты сам — тот, кого ты считал собой, — это только тень того, кем ты можешь быть.

И тогда голос говорит: «Иди за Мною». Не как команда. Как приглашение в страну, где всегда утро и свет всегда тихий, но все видно ясно.

И ты можешь встать.

Или остаться чинить сети.

Вот в чем чудо. Не в том, что выбор сделан за тебя, а в том, что он оставлен тебе.

Свет пришел. Он не ослепляет.

Он просто светит.

И ждет.

Автор: Михаил Ткалич SJ

Изображение: analogicus / Pixabay