Франсиско Гарате — «брат Любезный»: святой привратник, который учил не словами

~24 мин чтения

Франсиско Гарате не был профессором, ректором или знаменитым проповедником. Большую часть своей жизни в университете Деусто он провел у входных ворот: встречал гостей, следил за порядком, помогал студентам и выполнял бесчисленные поручения. Однако именно его многие поколения студентов вспоминали с особой любовью и уважением. За простым привратником они увидели человека Божьего — смиренного, внимательного, проницательного и удивительно доброго.

Гарате родился в 1857 году в Аспейтии, неподалеку от Лойолы. Еще мальчиком он видел иезуитов, прибывших в Лойолу после революционных потрясений в Испании, а затем — их изгнание. Семья воспитывала его в вере и добродетели, и постепенно у юноши появилось желание самому вступить в Общество Иисуса. В январе 1874 года он отправился в Поян, где написал прошение о принятии: «Я пришел в этот дом пробации с радостным сердцем и с решимостью жить и умереть для Общества Иисуса».

Первые годы его жизни в Обществе были связаны далеко не с тем занятием, которое можно было бы назвать престижным. В Ла-Гуардиа он стал санитаром, причем без специальной подготовки. Под его заботой находилось около ста двадцати больных. Когда среди школьников началась эпидемия брюшного тифа, Гарате практически не покидал их: ночами сидел возле больных, не заботясь о собственном сне и отдыхе. Его самоотверженность в конце концов привела к тому, что ему нашли другое служение.

Так Гарате оказался в Деусто.

Сначала он исполнял обязанности привратника и постепенно стал человеком, без которого трудно было представить жизнь университетского дома. Его работа требовала постоянного внимания: кто пришел, зачем пришел, кто опоздал, кому нужно открыть дверь, кого следует пропустить к ректору, а кого лучше не пускать дальше приемной. И в этой, казалось бы, совершенно будничной работе проявился его характер.

Студенты быстро обнаружили, что брат Гарате — человек исключительно вежливый, но вовсе не наивный. Они даже прозвали его «братом Любезным». При этом за мягкостью скрывалась удивительная наблюдательность. «Брат Любезный — святой, — говорили они, — но малый не промах».

Однажды студент Исидоро Вальверде решил получить разрешение ректора на ужин в городе. Он позвонил Гарате и, изменив голос, представился собственным дядей. Брат Гарате выслушал его и спокойно ответил: «Да Исидоро, плохо же тебе удается голос твоего дяди».

Но его внимательность никогда не превращалась в мелочную придирчивость. Когда этого требовало чувство справедливости, Гарате мог даже не исполнить приказ ректора буквально.

Однажды студент Хулио Ластагарай получил разрешение пообедать дома в день рождения матери при условии, что вернется к определенному часу. Вернувшись, он узнал от товарищей, что занятий не будет, и потому не поспешил обратно в установленное время. Ректор, узнав о его опоздании, приказал исключить студента.

Гарате был убежден, что Хулио невиновен. Поэтому, когда тот вернулся, привратник просто пропустил его. Позже ректор спросил, вернулся ли студент вовремя, и Гарате ответил: «Да, отец, уже давно вернулся».

Когда ректор выразил недовольство тем, что приказ не был исполнен, Гарате спокойно сказал: «Что ж, отец, я вас неправильно понял».

Это было не непонимание. Это была честность — и здравый смысл.

Гарате умел одинаково относиться к самым разным людям. В приемную Деусто приходили представители высшего общества, знаменитые гости, духовные лица, случайные посетители и просто люди, которые нуждались в помощи. Для всех у него находились внимание и вежливость. Он был предупредителен, но не подобострастен; с влиятельными людьми — учтив без лести, с простыми — любезен без высокомерия.

Однажды без предупреждения приехал премьер-министр Испании Эдуардо Дато. Гарате узнал его и лишь тактично спросил, как его представить. Он проводил высокого гостя в приемную, спокойно беседовал с ним и дождался прихода ректора. Для окружающих было почти забавно видеть, как крестьянский сын, ставший простым братом-привратником, совершенно естественно обращается с премьер-министром.

Но особенно дороги Гарате были не высокопоставленные посетители.

Его любимыми гостями были бедняки.

Сначала он установил для них специальные дни, когда в монастырь приходили десятки, а иногда и сотня нуждающихся. Гарате каждому старался дать хотя бы кусок хлеба. Когда ректор изменил порядок, чтобы толпы нищих не собирались в часы приема, брат сначала расстроился. Но новая система позволила ему уделять каждому больше внимания.

И он использовал эту возможность.

Если у него были только хлебные крошки, он подавал их так, что они не выглядели крошками. Но материальная помощь была для него лишь частью дела. Он слушал людей, утешал их, разговаривал с ними. Один из них сказал о Гарате: «Он был им словно мать».

Особенно внимательно он относился к тем, кто стеснялся просить. Таких людей он старался избавить от унижения: принимал их как обычных посетителей, проводил внутрь и незаметно отправлялся на кухню за едой. Никто не должен был знать, что человек пришел просить милостыню.

В этом была одна из самых красивых черт его святости: Гарате заботился не только о том, что дать человеку, но и о том, как это сделать.

Со временем истории о нем множились. Привратник стал, пожалуй, самым любимым человеком в университете. Когда один из его бывших студентов, ставший министром финансов, приехал в Деусто и увидел Гарате, он громко воскликнул: «Вот идет святой!»

Гарате, как всегда, не позволил окружающим слишком серьезно относиться к собственным достоинствам.

«А ты совсем не изменился. Такой же безголовый», — ответил он старому знакомому.

Позже студенты устроили ему настоящую овацию. Когда Гарате вызвали в зал, он попытался пробраться к главному столу незаметно, но ему не дали пройти сзади. Пришлось пересечь весь зал под приветственные возгласы и аплодисменты. Он шел, склонив голову и опустив глаза, пока ректор наконец не позволил ему уйти.

Это было своеобразное вручение диплома — только не университетского.

Гарате получил свой «Doctor Honoris Causa» от тех, кому служил многие годы: почет, любовь и благодарность поколений студентов.

Но, пожалуй, самое важное в его истории — то, что сам Гарате никогда не стремился стать учителем.

Он почти не давал советов. Не любил говорить на религиозные темы. Один из его друзей вспоминал: «Мы были близкими друзьями, однако он никогда не давал мне советов».

И все же он учил.

Только не словами.

Он учил тем, как встречал человека у двери. Тем, как разговаривал с бедняком. Тем, как обращался с высокопоставленным гостем. Тем, как защищал несправедливо обвиненного студента. Тем, как мог быть одновременно мягким и проницательным, послушным и свободным от формализма, смиренным и внутренне совершенно несгибаемым.

А еще он учил своей молитвой.

В течение дня, переходя из одного помещения в другое и выполняя поручения, Гарате постоянно молился. Возле своей будки он устроил маленькую молельню с изображением Пресвятой Девы Марии и статуэткой святого Алонсо Родригеса, которого считал своим образцом. В часовне он старался оставаться незаметным. Молился ночью, иногда в самые ранние часы.

Его день начинался с мессы в пять утра и заканчивался лишь тогда, когда можно было закрыть главные ворота. Если кто-нибудь из иезуитов возвращался поздно ночью, Гарате ждал его, готовил горячий ужин и оставался рядом за разговором.

Так постепенно становится понятным, откуда бралась его удивительная внимательность к людям.

Он был человеком, постоянно пребывавшим в присутствии Другого.

И, возможно, именно поэтому он умел так внимательно присутствовать рядом с другими.

За сорок один год работы в Деусто Гарате ни разу не прошел мимо часовни, не заглянув туда. Даже в последний день своей жизни, когда болезнь уже причиняла ему сильнейшие страдания и его наконец убедили отправиться в лазарет, он остановился перед часовней.

Перед тем как навсегда оставить свою будку привратника, он повернулся к своей маленькой молельне и низко поклонился — словно прощаясь с местом своих встреч с Богом.

А потом, несмотря на тяжелое состояние, по дороге в лазарет еще раз зашел в часовню.

Это был последний визит привратника к своему Господину.

В последние часы жизни Гарате исповедался и принял святое Напутствие. В предрассветные часы его соборовали. Даже тогда он успел позаботиться о самых обычных вещах: о зонтике, который должен был вернуться из починки, и о нескольких мессах, которые нужно было совершить за вознаграждение, оставленное в его письменном столе.

Он умер спокойно, словно уснул.

Человек, который десятилетиями открывал и закрывал двери для других, в конце своей жизни сам прошел через последнюю дверь — тихо, без громких слов и без последней проповеди.

Но, возможно, проповедь была сказана задолго до этого.

Она состояла из хлеба, поданного голодному человеку. Из терпеливого разговора. Из справедливости к студенту. Из вежливости к знатному гостю. Из ночей возле больных. Из ранней мессы. Из маленькой молельни возле будки. Из привычки никогда не проходить мимо часовни.

Франсиско Гарате учил тому, что святость вовсе не обязательно выглядит как что-то великое.

Иногда она просто открывает дверь.

И спрашивает: «Кого вы пришли увидеть?»

***

Ниже следует глава из книги И. Эчаниса «Страсти и слава. История Общества Иисуса в лицах»

Франсиско Гарате (1857–1929)

Перенос

Франсиско Гарате жил в те времена, которые несли на себе отпечаток последствий революционных переворотов 19 столетия. Ему было одиннадцать лет, когда между 3 и 13 октября 1868 года 300 иезуитов стеклись из Южной Испании в Лойолу. Он мог видеть их с порога своего хутора, расположенного примерно в ста метрах от дома иезуитов. 21 октября приказ об изгнании достиг Лойолы, и мальчик видел, как они уходят, оставляя дом пустым.

Выказав неповиновение официальным властям, городской совет Ордуньи указом от 8 февраля 1870 года передал иезуитам их прежнюю школу и поручил им образование городской молодежи. Группу основателей возглавлял отец Доминго Ланда, добрый и мудрый человек, знавший семью Гарате еще со времен пребывания в Лойоле. Наверно, именно он пригласил мальчика стать одним из слуг в доме иезуитов.

Франсиско Гарате уже обдумывал вступление в Общество. Его вера, унаследованные от родителей и заботливо взлелеянные семьей добродетели, сама притягательность того факта, что в двух шагах от его дома родился основатель Общества, – все это делало его достойным кандидатом. Ланда написал в Поян, большой схоластикат в изгнании, с которым мы уже знакомы, и было решено, что рождественские каникулы 1873 года Гарате проведет дома, а в середине января 1874 года отправится в Поян. 16 января он покинул Аспейтию вместе с отцом, провожавшим его в Поян. «Я пришел в этот дом пробации с радостным сердцем и с решимостью жить и умереть для Общества Иисуса», – с редкостной выразительностью писал молодой кандидат, официально прося принять его в Общество.

Поян наложил на него отпечаток, который был свойствен всему так называемому поянскому поколению: несгибаемость и духовность, отмеченную глубокой набожностью и отвращением ко всем порокам того времени.

Санитар в Ла-Гуардиа

Пансион в Ла-Гуардиа, в северо-западной оконечности Испании, на фоне идиллического пейзажа, первое место, куда он был направлен после Пояна, представлял собой версию иезуитского схоластиката для школьников: та же обособленность, то же напряженное расписание занятий. Его называли «Ноевым ковчегом», потому что здесь расположились сразу три учреждения: средняя школа, семинария и центр высшего образования.

Основателем и душой всех трех был отец Томас Гомес, автор грандиозных замыслов, но безнадежный организатор, совмещавший в себе огромную работоспособность и утопизм и никогда не понимавший, что обособленность и удаленность Ла-Гуардиа делают его планы неосуществимыми: для него эти препятствия были преимуществами. В конце концов все три заведения были перенесены: школа – в Виго, семинария – в Комильяс, центр высшего образования – в Бильбао. Для отца Гомеса это стало роковым ударом, и он тяжело заболел.

Гарате был санитаром без всякой подготовки, кроме тех практических навыков, которых успел нахватать в поянском лазарете. Он пребывал в блаженном неведении относительно столкновений между вышестоящими, и единственной его заботой был уход за ста двадцатью больными. Есть ли поблизости врач? Где был ближайший? Как скоро можно связаться с ним в случае необходимости? Эти вопросы были в числе тех, о которых не подумал наш харизматический основатель.

Еще одной проблемой было расположение зданий. Они стояли вразброс, и невозможно было держать всех пациентов в одном месте. Гарате вынужден был бегать из одного здания в другое по улице в дождь и ветер, которые приходили с Атлантического океана.

Жертвуя собой, он делал то, что ему говорили. Мы ничего не знаем о том, открывал ли ему во времена болезни свою душу ректор, но знаем, как самоотверженно трудился юный санитар, когда тяжело заболевал кто-нибудь из школьников. Он не ел и не спал и не думал ни о чем, кроме своего пациента. Когда среди мальчиков началась эпидемия брюшного тифа, за все время, что она продолжалась, он ни разу не лег в постель. Ночь за ночью пациенты видели, как он сидит на своем стуле, спокойный и собранный.

Эта самоотверженность – и, несомненно, потребность в более сведущем человеке, – привела к перемене его занятия и места: его направили привратником в Деусто (Бильбао).

«Диплом»

Университет Деусто рапахнул двери своих аудиторий в сентябре 1886 года. Гарате прибыл в марте 1888, но свой «диплом» получил лишь десять лет спустя, после происшествия, которое поколебало авторитет ректора и укрепило авторитет привратника.

Учебы и дисциплина превратились в косную систему, которая вскоре оказалась совершенно непригодной. Учеба продолжалась семь лет с упором на философию, а для создания атмосферы, благоприятствующей учебе, соблюдалась железная дисциплина, на переменах царила тишина, а по зданию студенты ходили строем. То были пережитки Ла-Гуардиа, и, надо признать, попытка воплотить принципы иезуитской педагогики той эпохи.

В первые годы все шло довольно хорошо, но становилось все хуже и хуже. Недовольство росло, пока не выплеснулось в 1898 году. Это был год, когда Испания потеряла последние из имевшихся у нее некогда колоний: Кубу на Западе и Филиппины на Востоке. Обе потери были делом рук Соединенных Штатов, нанесших Испании унизительные поражения. На тот же год пришелся и крах дисциплины в Деусто.

29 апреля, через восемнадцать дней после того, как Соединенные Штаты объявили Испании войну, студенты Бильбао устроили демонстрацию протеста против американцев. Студенты Деусто хотели принять в ней участие. Отец Касадо, «один из самых грозных ректоров в истории Деусто», не позволил им участвовать в общей демонстрации, но разрешил устроить свою внутри здания университета.

Гарате, который вот уже десять лет служил привратником и имел некоторое представление о волнениях среди студентов, заблаговременно позаботился о том, чтобы позвать себе на подмогу двух дюжих полицейских. Как он догадался, организованная демонстрация, которую воображал себе ректор, вышла из-под контроля. Кто-то сделал чучело американского матроса, а другой вынул американский флаг. Студенты собрались во дворе, повесили матроса и сожгли флаг под бурные аплодисменты. Затем они стали штурмовать ворота, чтобы примкнуть к своим единомышленникам в городе. Гарате остановил их силой своего авторитета и присутствием двух внушительных полицейских. Напряжение утихло, когда некоторые из них принялись ободрять полицейских и кричать: «Смерть янки!»

Когда им не удалось выйти через главные ворота, они ушли через холм позади и примкнули к демонстрации, проходившей перед зданием городского совета Бильбао. Когда они вернулись, то получили суровый приказ разойтись по комнатам. Будучи все еще в мятежном настроении, они показали пантомиму об антиклерикальных волнениях 1868 года и спели насмешливые куплеты про ректора и нескольких других отцов. Благодаря кулакам отца Эччеварии порядок был в конце концов восстановлен.

То был горький урок, но он подействовал, и начались перемены. Прежняя железная дисциплина была несколько смягчена, и в этой более разумной обстановке атмосфера улучшилась.

Гарате и студенты

Более спокойная атмосфера внесла кое-какие изменения и в обязанности Гарате. Тем не менее еще некоторое время ему пришлось выполнять неприятную обязанность: не давать студентам вносить в дом запрещенные предметы, такие как алкоголь и тому подобное, – и порой ему приходилось даже обыскивать мальчиков. Но даже в этих случаях ему не изменяла вежливость и дружелюбие; то, что вскоре его прозвали «брат Любезный», показывает как сильно его любили и уважали.

Все прекрасно знали, что, несмотря на его смирение и простоту, от его внимания не уходит ничто. «Брат Любезный – святой, – говорили они, – но малый не промах». Нередко случалось, что придя позже положенного, они пытались проскользнуть в дом незаметно. Но придя в комнату, обнаруживали, что Гарате уже известил вышестоящих.

Однажды Исидоро Вальверде хотел отужинать в городе с другом. Чтобы получить разрешение ректора, он, притворившись своим собственным дядей, позвонил и попросил брата Гарате известить ректора, что его племянник Исидоро будет ужинать с ним. «Да Исидоро, плохо же тебе удается голос твоего дяди», – услышал он на другом конце провода.

Однако не раз чувство справедливости заставляло его защищать студентов от беспочвенного гнева ректора. Хулио Ластагарай, который был из Бильбао, но жил в пансионе, получил от ректора разрешение пообедать дома в день рождения своей матери, но с одним условием: он должен вовремя прийти на занятия. Когда он возвращался в назначенный час, то встретил своих товарищей, которые сказали ему, что занятий не будет. Хулио подумал, что в этом случае исполнять условие уже не обязательно. Когда подошло условленное время его возвращения, ревностный ректор спросил у Гарате, вернулся ли студент в назначенный час. Услышав отрицательный ответ, ректор сказал: «Когда вернется, скажите ему, что он исключен».

Убежденный в невиновности студента, Гарате рассудил, что не должен истолковывать приказ ректора буквально. Когда Хулио вернулся, он пропустил его в комнату. Позже ректор спросил его, вернулся ли Хулио. «Да, отец, уже давно вернулся». Ректор выказал неудовольствие, потому что он не выполнил приказ. Гарате позволил ему выпустить пар, а потом сказал столь же скромно, сколь и спокойно: «Что ж, отец, я вас неправильно понял».

В действительности же дело было не в непонимании, а в честности и здравом смысле.

Гости

Приемная в Деусто была местом оживленным, и многие гости принадлежали к высшему свету. Крестьянский сын всегда выполнял свои обязанности на должном уровне: он был предупредителен, но не подобострастен; и предупредительность эта исходила из его природной доброты, а потому была неизменна и одинакова для всех.

«Он был одинаково любезен со всеми», – говорят свидетели: и с болтуном (а чаще с болтушкой), чья бесконечная болтовня была способна вывести из себя любого, и со знатной дамой, пришедшей к своему духовнику. С великими он был учтив без лести, с малыми – без высокомерия.

Он был прост, как голубь, но скрывал в себе мудрость змеи и проницательность, которая делала обман невозможным. Он сразу же угадывал истинные цели некоторых посетителей и не раз спасал ректора от неприятных ситуаций. Когда кто-то хотел видеть ректора, он сначала узнавал цель визита, потом советовался с ректором и излагал ему свои подозрения. Ректор доверял разрешение ситуации ему, и он справлялся с ней, как истинный дипломат, не задевая чувств докучливого посетителя.

Однажды один из таких посетителей попросил о встрече с ректором. Того, как он прошел из вестибюля в приемную, было достаточно, чтобы у Гарате родилось подозрение. Он поговорил с ректором и сказал ему, что, по его мнению, он сам может уладить дело в приемной. Он был прав: человек этот оказался мошенником.

Он выказал ту же осторожность, но уже совсем иначе, когда однажды открыл дверь премьер-министру Эдуардо Дато, который пришел без предупреждения и попросил о встрече с ректором. Гарате узнал его и тактично спросил, «как его представить». Уважение и легкое удивление – вот все, что он позволил себе проявить. Он проводил его в приемную для высокопоставленных особ и любезно беседовал с ним, пока не пришел ректор. Хроники дома добавляют, что как общину, так и студентов восхитило и немного позабавило то, с какой легкостью брат привратник, крестьянский сын, справился с такой деликатной задачей.

Любимые посетители

Его любимыми посетителями были те многочисленные бедняки, которые звонили в те дни в двери всех монастырей и обителей.

Сначала он выделил им специальные дни, один или два в неделю, и они приходили по тридцать-сорок человек, а то и по сто. Они, грязные, в дурно пахнущих лохмотьях, выстраивались в длинные очереди. Он каждому с улыбкой давал кусок хлеба.

Это зрелище было по душе не всякому, и ректор упразднил обычай. С тех пор им помогали, когда бы они не пришли, чтобы не собирать толпы нищих как раз в те часы, когда посетителей особенно много. Гарате это решение очень расстроило.

Однако новая система позволяла проявлять большую осмотрительность и давала возможность внимательно отнестись к каждому. Гарате старался извлечь из этого преимущества как можно больше пользы. Ему всегда было что отдать, и если это были лишь хлебные крошки, то он подавал их так, что они не были похожи на крошки. Он не довольствовался материальной помощью. Он слушал их рассказы и утешал их. «Он был им словно мать», по словам одного из них; «часы, которые он посвящал бедным, были для него самыми приятными», по словам другого.

Были и такие бедняки, к которым он относился с особенным вниманием: те, кто стеснялся просить. Он избавлял их от стыда, который они испытали бы, если бы им давали милостыню у всех на виду: проводил их в прихожую, как и всякого другого посетителя, и шел на кухню за едой. Никто об этом не догадывался. Никто, кроме повара, который был его земляком и недовольно ворчал, но всегда давал ему все, о чем он просил.

Поздравления и овации

Истории о Гарате множились, и привратник стал самым признанным и любимым человеком в университете.

Один из старых его выпускников, ставший в двадцатые годы министром финансов, посетил свою альма-матер, и товарищи устроили в честь него званый обед. Когда он пришел и увидел брата-привратника, он объявил громко, чтобы слышали все: «Вот идет святой!» – «А ты совсем не изменился. Такой же безголовый», – парировал Гарате.

В конце обеда министр попросил ректора послать за братом Гарате. Ректор отдал распоряжение, подкрепленное мощным хором голосов.

Брат решил, что это просто шутка его «безголового» друга, и долго не шел. Но когда он узнал, что распоряжение отдано ректором, то направился в зал. Он попытался подобраться к главному столу сзади, но ему преградили путь, и ему пришлось пройти через весь зал под приветственные возгласы и аплодисменты. Он терпел все это, склонив голову и опустив глаза, пока ректор не позволил ему уйти. Он спешно покинул зал под новый взрыв приветственных возгласов присутствующих.

Это событие не было похоже на «вручение диплома» в 1898 году: это было признание ветерана, заслужившего почет, любовь и уважение многих поколений студентов; это было чествование мастера, Doctor Honoris Causa.

Человек Божий

Мастер, без сомнения, но не мастер слова. «Разговаривал он очень мало, особенно тоном проповедника и на религиозные темы, – свидетельствует один из мирян. – Мы были близкими друзьями, однако он никогда не давал мне советов». Его учение было лишено претензий, и учил он не словами, а жизнью.

Все видели, что во власти Бога. Когда он ходил по дому, – а, выполняя поручения, ему приходилось делать это целыми днями – он был углублен в молитву. Как только у него выдавалась свободная минута, он уединялся и молился в более спокойной обстановке.

Он даже соорудил возле своей будки своего рода молельню и украсил ее изображением Пресвятой Девы Марии и статуэткой св. Алонсо Родригеса, своего образца. Молился он обычно стоя, со скрещенными руками. Если его заставали на коленях, он смущался. Не раз его видели здесь молящимся в темноте.

В часовне он выбирал место, где мог остаться незамеченным, и молился обычно на коленях, неподвижный, со скрещенными руками и слегка склоненной головой, в благоговейной позе. Но, казалось, глубокое благоговение заставляло его падать ниц, и несколько раз его видели склоненным так низко, что голова его касалась пола, или неуклюже встающим в попытке сделать вид, что ничего не было.

Никто не мог выяснить наверняка, сколько часов он спит в той крошечной и неудобной комнате у входной двери, которую он для себя выбрал и которая до сих пор сохраняется в том, состоянии, в каком он ее покинул. Полагают, что ложился он обычно не раньше одиннадцати вечера, вставал же не позднее половины пятого утра. Брат, исполнявший обязанности ночного сторожа, однажды видел, как он поднимался по лестнице, ведущей в часовню, в четыре часа утра. «Брат, что вы делали сегодня в четыре утра?» – спросил он Гарате. «Я был уже одет, а времени не знал и отправился в часовню».

Разумеется, он был уже одет. Все знали, что он спит не в постели, а сидя на стуле. Его постель оставалась нетронутой. И конечно, он не знал, который час: у него не было часов и чтобы узнать время, ему приходилось ходить смотреть на настенные часы над главной лестницей. Ночной сторож не раз заставал его за этим занятием между двумя и тремя часами ночи.

Официально день его начинался с мессы в пять часов утра, на которой он всегда прислуживал, и заканчивался, когда можно было запереть главные ворота, то есть не раньше, чем все вернутся домой. Как бы поздно ни возвращался член общины из путешествия, Гарате дожидался его, готовил к его приходу горячий ужин и, пока тот ужинал, развлекал его беседой.

Последний и самый долгий день

Гарате страдал определенными недугами, но никому об этом не говорил. Последний день пришел к нему 8 сентября 1929 года, в день Рождества Богородицы. Это был также самый долгий его день.

Для тех, кто жил с ним рядом, он начался, когда в обычное время, в пять утра, Гарате открыл дверь часовни. Для него он начался гораздо раньше: вот уже несколько дней он страдал задержкой мочи, и, безусловно, мучительная боль не давала ему спать.

В течение дня симптомы его болезни давали о себе знать и становились все заметнее. Его наконец убедили удалиться в лазарет. Около половины шестого вечера он, бледный и сгорбленный, оставил будку привратника навсегда. Вдруг, неожиданно для всех, он совершил очень яркий жест, такой несвойственный его простой и сдержанной натуре.

Он развернулся к своей «молельне», уголку, где он поклонялся Богу, месту своих встреч с Ним, и низко поклонился, словно этим литургическим жестом желал показать, что торжественная месса его жизни окончена. Затем он медленно и тяжело стал подниматься вверх по лестнице.

Лицо его свидетельствовало о тяжелом состоянии. Мимо как раз шел ректор, и Гарате сказал ему: «Отец, мне велели идти в лазарет». – «Да, брат, ступайте в лазарет».

Но по пути была часовня, и он не смог пройти мимо. За сорок один год работы в Деусто он ни разу не прошел мимо часовни, не заглянув в нее. Он в последний раз посетил своего Господина, которому служил так верно.

Санитар велел ему лечь в постель. Он исповедался и принял святое Напутствие. Ближе к полуночи явился врач и осмотрел его. У него была сильнейшая задержка мочи и расширение мочевого пузыря. Из его тела было извлечено три литра мочи, но общее состояние больного не улучшилось. Напротив, ему становилось все хуже, по словам врача, видимо, от опухоли простаты.

В предрассветные часы он попросил о соборовании. Его соборовали. Он позаботился о паре последних дел, которые еще надо было сделать: о зонтике, который нужно было забрать из починки, и о мессах, которые нужно было совершить за вознаграждение, 15 песет, лежавшее в ящике его письменного стола в будке привратника. Отец ректор произнес последнюю молитву. Привратник скончался очень спокойно, словно уснул. Верный своей обычной сдержанности, он ничего не сказал и не молился вслух, хотя и умер в полном сознании.